НЕУКРОТИМОЕ ПЛЕМЯ

Дети богини Дану не спят в люльках своих золотых,
Жмурятся и смеются, не закрывают глаз,
Ибо северный ветер умчит их с собою в час,
Когда стервятник в ущелье слетает с вершин крутых.

Я целую дитя свое, что с плачем жмется ко мне,
И слышу узких могил вкрадчиво-тихий зов,
Ветра бездомного крик над перекатом валов,
Ветра бездомного дрожь в закатном огне,

Ветра бездомного стук в створы небесных врат,
И адских врат и гонимых духов жалобы визг и вой.
О сердце, пронзенное ветром, их неукротимый рой
Роднее тебе Мадонны святой, мерцанья ее лампад.
----------------------

пер. Г. Кружкова

* * *

А у неё проточина на лбу
Такая белая, и чёлка - золотая,
Я в поводу веду её в табун,
Под сапогами чавкает густая,
Как тесто, глина. Где-то в стороне
Урчит сердито трактор. И усталость
К её хребтистой старческой спине
Присохла, словно струп. А мне осталось
Уздечку снять, по шее потрепать,
И постоять ещё минуту рядом,
В кармане корку хлеба отыскать
И протянуть ей. И окинуть взглядом
Больные ноги, вислую губу,
И тощих рёбер выпуклые строки,
И белую проточину на лбу,
И под глазами мутные потёки.
И на мгновение увидеть в ней,
В глубинах ускользающе-бездонных
Священное безумие коней,
Разбивших колесницу Фаэтона.
---------------

* * *

Великий пост! зачем долги
Твои стоянья, оцепененья,
Зачем стонут, сухие без слёз, твои напевы,
Зачем черны аналои? –
Зачем, что в воды вошёл я,
В ночь, неумелый пловец, утопленник, выплыл,
В ночи я расстаться должен
Не с плотью – что плоть! – с Богом:
Иначе умереть не выйдет.
Не умереть – не выйдет воскреснуть.

Мерный плеск кафизм. Гул прибоя.
По грудь войду, по шею,
По истерзанный ум, по сердце.

Из глубины воззвах, Господи, к миру:
Море, великое и пространное,
Мир, свинцовые волны!
Всё тебе отдам, погружу в воды
Дыханье ноздрей, кровь, память,
Любовь, какую осталась,
Умерщвлю животворящий страх, надежду
Камнем на выю повешу,
Всё твоё – тебе: скоктанья, истицанья,
Возрастов стяжанья, чувств мшелоимство,
Кесарево отдам твоим кесарям, бесово – бесам,
Заплачу налоги и умру спокойно,
Наполню лёгкие гнилой твоей солью,
Тамо гады, имже несть числа, – гадам
Стану пищей, поношеньем и покиваньем,
Всё тебе, мир, подарю! только
Одного не подарю: этой смерти.
Не взыщи: дарёное не дарят.
------------------

НЕ ЗАХОДИ ЗА ЧЕРТУ

Какие нравы в миру, где пьют любовь, словно спирт - до поросячьего визга.
Какие шифры тебе не позволяют понять, что я имею в виду,
Когда руками машу, пытаясь предупредить - не подходи ко мне близко!
Не заходи за черту, не заходи за черту, не заходи за черту.


Над следовой полосой, сшибая шляпы с голов, летит шальная ворона.
Встает похмельный Харон, трясет седой головой, вершится круговорот.
Харон пугает ворон, потом в отместку за то вороны будят Харона,
Идут круги от весла, и так до самых ворот, до самых райских ворот...

Я-то буду за Стиксом не в первый раз -
Я знаю, что стану там
Железной собакою дальних трасс -
Бездомным Грейхаундом,
А ты - как и здесь - золота пчела,
Ты навстречу, и мне светлей,
И вот только клочок твоего крыла
На моем лобовом стекле...

Пока я странный предмет, ученый кот на цепи, источник песен и басен.
Универсальный продукт, что будет подан к столу с пучком петрушки во рту.
Но может статься и так - ты прозеваешь момент, когда я стану опасен -
Не заходи за черту, не заходи за черту, не заходи за черту.

Ты прозеваешь момент, во избежанье чего пришла пора устраниться.
И я уйду от греха, огрызком карандаша по контуру обведу
Свою смешную страну, где нет страшнее греха, чем нарушенье границы.
Не заходи за черту, не заходи за черту, не заходи за черту.

Что ты видишь при свете своей луны -
Хмельная попутчица?
Ведь покуда окна твои темны,
Рубильник не включится!
Отложи сожаления до утра,
Да и было б жалеть о ком,
Если я лишь вольфрамовая искра
Над твоим золотым виском...
--------------

МУДРЫМ

Герой - как вихрь, срывающий палатки,
Герой врагу безумный дал отпор,
Но сам погиб - сгорел в неравной схватке,
Как искрометный метеор.

А трус - живет. Он тоже месть лелеет,
Он точит меткий дротик, но тайком.
О да, он - мудр! Но сердце в нем чуть тлеет:
Как огонек под кизяком.
---------------

из цикла "САМУРАЙ"
ПЕСНЯ ВТОРАЯ. ЛУНА
2

Дэ рассекает лист на лету по плоскости, вдоль,
пропадает из зренья, со свечкой совпав зрачком,
ловит бабочку на мизинец, на нём обросшую столь
бесшумно всей остальной вселенной, словно сачком,
что теперь она – Дэ, а он – бабочка, беженка, ноль.

Читает старинные рифмы, выведенные красной кистью,
смыкающие бумагу с облаком, с чэнь.
ТИШИНА ЧЭНЬ ИСКРЕННОСТЬ СЕРДЦЕ ПЛАМЯ ДОРОГА
Ты – место встречи Бога и пустоты.
Обернись, как свиток, вокруг мощи удара.

Сомкнись, как свиток вокруг себя, – смерть втянет в трубу.
Тяга непреодолима. Стоит любовь, как река.
Он бредёт по близи издалека.
Заглатывает туман, как собачью шерсть.
Чужой поцелуй кочует двугорбым верблюдом.

Совершеннее смерти. Рифмы стоят в потоке.
Рассчитан, как сердца вес, лепесток на холме.
Волчата в берлоге дерутся за кость, как двойные боги.
Дракон облизывает клинок, сияет повозка на склоне Фудзи.
Облака, и чэнь прорастает за смерть. Дёрн шелестит в пространстве сухих метафор.

За смерть, как дёрн, прорастает, вложен в расщеп стрелы,
в щель между клавиш, за клюв в губах воробья,
балансирует между Луной и бруском пастилы,
меж белым коленом и сухим поворотом ручья
вокруг него же – складками простыни.

Совершенство крадётся с бритвой – не обернись!
Довелось же слепиться из дыма – в один глоток
с движеньем губ и гортани – в один комок,
закатавшись в слово и в плоть, или в свет и жизнь,
чтобы клапан, как лупа, сердцем луча намок!

Какой отпечаток, творящ, сжался из темноты,
каких страшилищ и рощ ветреный след знаком,
чтоб влажный слог говорить, растя сквозь темя цветы,
не мёртвым уже, но смерти вовне языком,
и паузы между – как преданный друг, твёрды.
-------------

ВЕНЕЦИАНСКИЕ СТРОФЫ (1)

Сюзанне Зонтаг

I

Мокрая кóновязь пристани. Понурая ездовая
машет в сумерках гривой, сопротивляясь сну.
Скрипичные грифы гóндол покачиваются, издавая
вразнобой тишину.
Чем доверчивей мавр, тем чернее от слов бумага,
и рука, дотянуться до горлышка коротка,
прижимает к лицу кружева смятого в пальцах Яго
каменного платка.

II

Площадь пустынна, набережные безлюдны.
Больше лиц на стенах кафе, чем в самом кафе:
дева в шальварах наигрывает на лютне
такому же Мустафе.
О, девятнадцатый век! Тоска по востоку! Поза
изгнанника на скале! И, как лейкоцит в крови,
луна в твореньях певцов, сгоравших от туберкулеза,
писавших, что - от любви.

III

Ночью здесь делать нечего. Ни нежной Дузé, ни арий.
Одинокий каблук выстукивает диабаз.
Под фонарем ваша тень, как дрогнувший карбонарий,
отшатывается от вас
и выдыхает пар. Ночью мы разговариваем
с собственным эхом; оно обдает теплом
мраморный, гулкий, пустой аквариум
с запотевшим стеклом.

IV

За золотой чешуей всплывших в канале окон -
масло в бронзовых рамах, угол рояля, вещь.
Вот что прячут внутри, штору задернув, окунь!
жаброй хлопая, лещ!
От нечаянной встречи под потолком с богиней,
сбросившей все с себя, кружится голова,
и подъезды, чье небо воспалено ангиной
лампочки, произносят "а".

V

Как здесь били хвостом! Как здесь лещами вúлись!
Как, вертясь, нерестясь, шли косяком в овал
зеркала! В епанче белый глубокий вырез
как волновал!
Как сирокко - лагуну. Как посреди панели
здесь превращались юбки и панталоны в щи!
Где они все теперь - эти маски, полишинели,
перевертни, плащи?

VI

Так меркнут люстры в опере; так на убыль
к ночи идут в объеме медузами купола.
Так сужается улица, вьющаяся как угорь,
и площадь - как камбала.
Так подбирает гребни, выпавшие из женских
взбитых причесок, для дочерей Нерей,
оставляя нетронутым желтый бесплатный жемчуг
уличных фонарей.

VII

Так смолкают оркестры. Город сродни попытке
воздуха удержать ноту от тишины,
и дворцы стоят, как сдвинутые пюпитры,
плохо освещены.
Только фальцет звезды меж телеграфных линий -
там, где глубоким сном спит гражданин Перми.
Но вода аплодирует, и набережная - как иней,
осевший на до-ре-ми.

VIII

И питомец Лоррена, согнув колено,
спихивая, как за борт, буквы в конец строки,
тщится рассудок предохранить от крена
выпитому вопреки.
Тянет раздеться, скинуть суконный панцирь,
рухнуть в кровать, прижаться к живой кости,
как к горячему зеркалу, с чьей амальгамы пальцем
нежность не соскрести.
-----------------

МАЛЕНЬКИЙ ВЕНСКИЙ ВАЛЬС

Десять девушек едут Веной.
Плачет смерть на груди гуляки.
Есть там лес голубиных чучел
и заря в антикварном мраке.
Есть там залы, где сотни окон
и за ними деревьев купы...
О, возьми этот вальс,
этот вальс, закусивший губы.

Этот вальс, этот вальс,
полный смерти, мольбы и вина,
где шелками играет волна.

Я люблю, я люблю, я люблю,
я люблю тебя там, на луне,
и с увядшею книгой в окне,
и в укромном гнезде маргаритки,
и в том танце, что снится улитке...
Так порадуй теплом
этот вальс с перебитым крылом.

Есть три зеркала в венском зале,
где губам твоим вторят дали.
Смерть играет на клавесине,
и танцующих красят синим,
и на слезы наводит глянец...

А над городом - тени пьяниц...
О, возьми этот вальс,
на руках умирающий танец.

Я люблю, я люблю, мое чудо,
Я люблю тебя вечно и всюду,
и на крыше, где детство мне снится,
и когда ты поднимешь ресницы,
а за ними, в серебряной стуже, -
старой Венгрии звезды пастушьи,
и ягнята, и лилии льда...
О возьми этот вальс,
этот вальс "Я люблю навсегда".

Я с тобой танцевать буду в Вене
в карнавальном наряде реки,
в домино из воды и тени.
Как темны мои тростники!..
А потом прощальной данью
я оставлю эхо дыханья
в фотографиях и флюгерах,
поцелуи сложу перед дверью -
и волнам твоей поступи вверю
ленты вальса, скрипку и прах.
---------------

***

Орудие Твоё идёт домой,
волочит за руку Орудие Твоё,
Орудие Твоё их ждёт, расставив миски.
Орудие Орудью в коридоре едва кивает, отдаёт пакеты,
Орудие Орудию молчит.
Немного позже, после пива,
Орудие Орудию кричит: "Исчадие!"
Орудие встаёт, швыряет пульт,
идёт в сортир и плачет.
Орудие Твоё идёт, ложится,
встаёт, берёт таблетку и ложится.
За стенкою, разбужено, Орудье
боится, что теперь совсем конец.
Встаёт, берёт медведя и ложится,
не спит и думает: "Медведь, медведь, медведь".

Как много, Господи, орудий у тебя.
Всё раскалённые, с шипами.
---------------

ЖДУТ

Они стояли на дне затона под непрямым углом,
глядя сквозь утренний студень воды на ветви
дерева, нависшего ярусами. Наверно,
издали это могло показаться сном
со школьницами, распущенными, как цветы,
или книгами, шелестящими на побегах,
или маленькими ку-клус-кланами слепоты,
или просто мешочками снега,
на палке через плечо
перекинутыми — ничьё.
Мешочками, бьющимися, как сердце.
А подходя ближе — на белый ад
с танцующими на ветвях младенцами.
А те, со дна, сузив глаза, глядят
на них, как из концертной ямы,
перебирая маленькими руками
нити воды, тише её, не дыша,
покачиваясь в пранаяме,
ждут, как те́ла, манны его, душа-
утопленница ждёт, незаживающими швами
улыбок брезжа из-под воды.
А дерево, подходя ближе, уже пернатым
кажется, тысячекрылым, почти святым,
если б не эти пластинки сланца,
поблёскивающие сквозь розоватый
туман покрова, если б не эта кровь
крапчатая на вате
тел, если бы не глаза, как копилки солнца
с прорезями зрачков...
Оно, это дерево-прачка, склонённое над сметаной
своих отражений, оно, вспахтанное до юбок,
взметённых до подбородка, стоит, Светлана,
над льном затона, тысячеклюва,
белым-бела. А те, как в притихшей концертной яме,
покачиваются на хвостах
и ждут, поигрывая нулями
восходящих цепочек выдоха. Как с листа
снизу вверх перечитывая её, над водой
балансирующую на одной,
полусогнутой от природы,
всю дрожащую под гурьбой
облепивших её большеротых
ангелов. А те ждут, остывая улыбками,
покачиваясь на хвостах, ждут.
Водяная змея валится с дерева. Зыбки —
в сторону. Они растягивают её как жгут.
Растягивают и ждут. И перехватывают зубами,
будто длину измеряют живой верёвкой,
длину воды со взвинченными цветами
в местах разрыва. Змее неловко
в такой развеске,
она нисходит.
Так время резал, дробя отрезки
до бесконечности, Аристотель
и отходил, шепча: «Не существует. Или —
почти не существует время, я
как время». И змея
отрезками по часовой
подёргивается в донном иле.
А они всё ждут, глядя на дерево над водой.
------------------

РЕМ

Католический Христос истекает кровью.
Православный Христос источает мирро.
Лютеранский Христос сух и подтянут.
Да, такая работа.
Сегодня висим, а завтра
Предложат участие в мегапроекте.
Конечно, неплохо
Быть лицом компании.
Она на рынке две тысячи лет.
Устойчивая репутация.
Но соцпакет подгулял.
Гвозди, крест, пика под ребра.
Но пока они плачут,
Увеличивается капитализация.
Пока они молятся –
Растут продажи.
Как иногда хочется
Стать воином или святым.
Но кто-то должен делать эту работу.
Пока идиот ловит детей на краю пропасти,
Умный ловит их на дне ущелья.
---------------

СОРБОННСКАЯ СВОБОДА
(студенческая инородная)

Этот солнечный край -
Мой потерянный рай,
И жасминовый май,
И одежд ваших край
Опьяняют, как ладан,
Hо хватает огня -
Не держите меня:
Я от вас ухожу
Без гроша, без коня,
Потому что так надо.

Hа твеpди небосвода
Взошел Альдебаран,
Сорбоннская свобода
Hе лечит старых ран,
Лишь тот ей будет верен,
Кто поднят ей с колен -
Она заходит в двери
И не штурмует стен!

Все обеты смешны
На пороге весны,
Мне четыре стены
Перепутали сны
С респектабельной ложью.
Hо - довольно оков:
Видишь след облаков?
Был бродягой Господь,
Я хочу на него
Быть хоть в этом похожим.

По вереску и тмину,( Read more... )

НЕОВУЛЬФ

— Слушайте, Тальбот!
Моих людей убивают…
Рот рокотал в телефонную трубку,
Как море — в раковине.
— Узнайте — кто и за что и прекратите это!
— Как прекратить? — спросил я.
— Да как хотите! — он рявкнул. —
Вот только я не желаю,
Чтоб они ушли целыми и невредимыми,
Когда вы прекратите это… ясно, о чем я?
Что ж, ясно… и он меня понял.
Знаете — это было
В двадцатых годах двадцать первого века,
В Эл Эй, на Венис бич.
Гар Рот рулил бизнес на всем побережье,
Продавал стимуляторы, стероиды и колеса —
Да все, чем можно закинуться. Полный успех.
Загорелые парни в стрингах, что жрали стероиды,
Крутобедрые девки, желавшие бюст увеличить,
Все, кто сидел на гормонах и феромонах, —
Рота любили все. У него была дурь.
Копы — те брали взятки и смотрели сквозь пальцы…
Гар был королем мира — от Лагуны до Малибу.
Он построил пляжную дискотеку, и там
Мускулистые парни и грудастые телки
Тусовались, пили коктейли и понтовались.
О да, бог этого города — плоть, ( Read more... )

***

Дай мне, если ты правда любишь, живой воды,
я без неё, без живой воды, ни туды ни сюды,
это такая метафора настоящей любви,
не какой-то там ерунды, а такой любви.
Из сердца ручки детские тянутся: дай воды,
тонкие мёртвые ручки просят воды,
обыкновенной жажду их не утолить,
лучше вообще не пить и себя не длить.
Обыкновенная типа тоже любовь,
это вода, которую пьёт любой,
это вечный недостаток, вечный убыток, вечный обман,
эпизодец, интрижка, женитьба, любовный роман,
это крупица их бедной радости, их питьё,
от которого никогда б не запел Орфей,
и пока не смешалось с дерьмом последнее сердце моё,
дай мне живой воды, а потом убей.
----------------

ОТТЕНКИ СЕРОГО

Первая видела радугу
С каждой дозой – все ярче и сочней
Вторая предпочитала розовое
Хотя оно абсолютно не шло ей
Третья говорила
Я знаю только черное и белое
Для меня не существует полутонов
В ее глазах утонув
Не ожидая спасения на водах
Он все же не терял головы
Говорил
Это всего лишь оттенки серого
Впрочем, я ничего не понимаю
В этих ваших модах
Все они стали кровавым на белом
Красным на полотне
Рубахи темноволосого
Алым на утреннем снежном
Следом подранка
Отрезанным косово
Мертвым, но рефлекторно нежным
------------------

*** (виноград)

у кого шиповник, а кому виноград.
ничего не помни, прощай стократ.
никакой любви, никакого зла:
ни как цвел жасмин, ни как жизнь взошла,

ни как падал свет, ни как сад стенал,
как ползла трава по заборам вверх,
как лилась лоза через край стены:
что скажу лозе - не скажу траве,

а траве скажу: лепестки лежат,
семена-кунжут и фундук-орех.
что возьмет земля - не отдаст назад,
никакой любви, никакой не грех,

а лозе промолчу: через край ныряй,
оплетай алычу по дороге в рай.
у кого шиповник, пустоцвет, бесплод -
алычой наполнит увялый рот,

а кому виноград: в лозе, на краю,
взял простил стократ, забродил, пропал...
ничего не помню, всё узнаю -
как побег такусенький, как усик мал:

у лозы простившей плодов не рвут,
никакой любви - ко всему готов:
перелей под корни, уложи в траву
молчаливый уксус, лепестки садов.
---------------------

ЖИЗНЬ N

N сначала хотел с парапета ногами вперёд,
а потом с небоскрёба, как ласточка, вниз головой.
Он запутался в альтернативе, и главная мысль,
как бетономешалка, ворочалась по часовой.
И когда было холодно, он в одеяле сидел,
а когда было жарко, то голым лежал в простыне.
В сентябре взял билет и поехал, поехал вдоль сёл,
мимо бензоколонок и сенокосилок в окне.
Как потом он рассказывал дома, не то чтобы он
испугался чего, но навстречу ему из реки
как живая вдруг вышла жена, помахала крылом.
И за это ему наливали ещё старики.
Выходила сестра с оловянною лейкой в руке,
улыбалась красиво и хмуро накрашенным ртом –
то ли детям в траве, то ли бабочке в рыхлом цветке,
то ли ласточке в небе пустом.
Есть на свете места: колокольчик за дверью звенит,
долго шаркают тапочки по половицам кривым,
муха крестит окно, и на тумбочке время стоит,
как стакан с молоком.
В этой жизни вам вынесут стопкой сухое бельё,
электрический ветер пройдёт через длинную степь,
обязательно грохнет в ночи духовое ружьё,
и вернётся любовь, и обрящет звено свою цепь.
--------------------------

***

помнишь
на той странице
летних лучей игра
где поцелуи
затем убийство
кто-то прихлопнул клюквину -
рыжего комара

днём в тебе спит луна
ночью ночует солнце
а ты всё по воздуху ходишь
и злые собаки тебя не замечают
под голову подложив еловые лапы
перья балтийских чаек

чужих городов как не было так и нет
они – все твои
птичьи права в нагрудном кармане
две остановки до следующей жизни
сверхновой

отбеливай душу в стиральной машине
пока золотые яйца
в подарок
несут
данайцы

дерево на вершине
дом в голубом тумане

лист на полу
кленовый
---------------

ТОЛКИН-БЛЮЗ

Он приползает с работы ночью.
Со своей задрипанной бутик-фабрик.
Разбивает в кипящее масло яйцо.
Устало смотрит в гладкую стену.
В кресле сидит белый старик.
И говорит – милок, отнеси-ка кольцо
В Магнитогорск, к мертвому мартену.
Дам тебе двадцать пять тысяч евро.
Нет, говорит наш герой,
Сумма такая не стоит нервов,
Нафиг мне такой геморрой.
А если речь о спасении мира? -
Интересуется старичок.
Мир не спасают за такие деньги,
Пошел нахер, старый торчок.
Хлопает дверь. Петля кричит сойкой.
Он намазывает маслом тост.
Допивает пиво, падает в койку.
Вытягиваясь во весь свой невеликий рост.
И вдруг подпрыгивает, как ужаленный,
Странной зимней дохлой пчелой.
Если бы он был девушкой,
Тринадцать раз воскликнул бы "ой!".
Как он попал в мою квартиру?
Бандюки, менты, фээсбэ, сюртэ?
Достает хорошо пристрелянный в тире
Хоть и бэу, но все же ТэТэ.
Старик звонит в дверь в полвторого ночи
Просит, пусти, я замерз, сынок.
Они долго сидят на кухне,
Пьют кедровый литр под сырок.
Утром он набирает отдел кадров.
Я увольняюсь, зарплату - дарю.
В съемной квартире какие-то люди
Кланяются ему, как царю.
Суровый гном с автоматом узи,
Прокуренный нарк с алмазным копьем,
Соседский бандит по кличке Кузя…
Он шутит – идем или пьем?
Старик говорит черным шепотом -
Ради святого, не трогай кольцо.
Они осторожно идут по лестнице.
Тридцать пять вариантов развития сюжета
Из тридцати шести возможных
Можно назвать "печальным концом".
----------------

***

Дома, оказывается, столько пустого пространства –
Пачек двадцать от “Винстона”,
Две коробки от зубной пасты,
Пузырьков штук десять от нафтизина,
Штук сто прозрачных коробок от дисков
(Сами диски – стопкой в одной),
В шкафу между одеждой и обувью
Сантиметров пятнадцать пустоты,
Наполовину пустая пачка стирального порошка,
Под диваном над пылью,
Аналогично – и на шкафу,
В туалете после четырёх ночи и до семи,
В комнате, когда нас нет дома,
В стиральной машине – большую часть недели,
В прочитанных книгах
(Это, конечно, загнул),
Под одеялом, если задрать кверху ноги,
В телевизоре,
В системном блоке, если вытряхнуть из них всю начинку
И начинить пустотой,
В телевизоре, если он не включен,
В чашках на кухне,
В кранах на кухне и в ванной в данный момент,
В одежде, сваленной в кучу –
В бюстгальтере, в брюках, точнее, в карманах,
В коробке от сока –
В одной, во второй – только завтра к утру,
В сумке, не в той, что в углу,
А вот в этой, на ручке дверной,
Между моею спиной и стеной
(Хотя это и относительно),
Между мной, лежащим под одеялом
И тобой, сидящей за монитором –
Просто офигенное количество пустого пространства!

А ты говоришь, что некуда складывать книги...
-------------------